Львiв

Последний 11 вагон. В окошке показывают аксиоматику Лобачевского. Я и шесть хохлов-работяг курим в это самое окошко. Всегда как-то так получалось, что проводница - отличная баба.

Сидя на коробке с морошкой в поезде Москва-Курск, я чуть не ввязалась в драку с поддатым мужиком Володей. Володя был поддат и непреклонен.  Володе не нравились женщины, продающие всю эту кричащую-и-пищащую мишуру. От этих баб пахло сыростью, овсянкой и каким-то синтепоном. Я очень хорошо понимала Володю. То ли дело наша проводница - отличная баба. Обтягивающая кофта в белую розочку, изумрудным подкрашены глаза. Мы ее не нюхали, но такая женщина не пахнет, она благоухает. 

Во Львов мы ехали даже лучше. В 10 и 11 вагоне проводниками были два брата-близнеца - Iлья и Iван. Оба красавцы, хохлы как с картинок. По-моему, даже чубчик был. Всю дорогу шутили и притворялись друг другом

В какой-то момент, укачавшись от стука колес и постоянных "пойдем в вагон-ресторан, шам-пан-ское будем пить", я свила гнездо и уснула. Ночь, видно глубокая, потому что уснули даже чечены, до этого по ролям пересказывающие какую-то телепередачу. Меня будит девчушка Марьяна. Делает гигантские глаза и трубит мне в ухо: "МАНЯ! МАНЯ! Ты представляешь ОН прочитал у меня по руке точную дату моего рождения. Садись. Сейчас он расскажет нам наше будущее".  На столе три пачки сигарет "Тройка". Бутылки-курица-фольга. Весь высохший жилистый Хохол-работяга в тельняшке (уже накушанный, разумеется, водочкой) держит за руку Марьяну. Водит пальцем ей по руке, прищуривает один глаз: "Одного полюбишь. Одного разлюбишь. А с третьм жить будешь". Марьяна вскакивает от волнения и принимается загибать пальцы и высчитывать, кто же ее суженый. Хохол каким-то чудом забирается на верхнюю полку и уже храпит

А утром на львовском перроне (где жасмин не отцветает и птичье пенье не молкнет, да) встречает Рома. Рома только что с карпатских гор, и в глазах его читается эта горная дымка. Тут же начинает петь песни про коровники, дым, маленьких собак.

Через 5 минут маршрутки и 15 шагов - вдруг - открывается город - и вдруг накрывает - с головой.
На этом прерываются и рассказы, и картинки 
Дальше картинки - поезд, Хохол, кусочек Львова с буквами, кладбище и уже Киев, ярославская женщина и курочка Кока



Collapse )
 

Шкловский. Письмо внуку

30.05.1971
Переделкино.
Дорогой мальчик мой Никиточка.
Давно я тебе не писал. Я писал о Маяковском и Толстом, об Олеше и больше всего о Достоевском. Слова — мысли, собирались. Образовывали строй и стан, и потом снова рассыпаешь. То что получилось, вероятно, часть целого, или оно ничего.
У нас красили стены две девушки, обе Зины. Здоровущие молодые инвалидки. Они мазали стены купоросом и краской. Потом оказалось, что они не маляры, а только абитуриентки этого искусства. Краски мирно слезли со стены. Я уехал в Переделкино. Встретился с Треневой, с Бонди, с Бондариным, Асмусом. И еще с сотней не пишущих писателей. Узнал, что Федин болен раком прямой кишки. Плохие люди тоже страдают, и все мы умираем, узнав тщету дурных поступков, измен и терпения к себе.
Я не несчастен и не счастлив. Я умею занимать себя работой. «Лестницу! Лестницу!», кричал, умирая, Гоголь. Куда он хотел лезть, этот блистательно и глубоко и пророчески несчастливый человек? Есть ли лестницы? Нужны ли они? Есть ли дыры, ведущие к правде? Просверливаются ли они физиологией или ошибками вдохновения? Будем стараться жить, не забывая людей и совести, и не только для себя. Постараюсь забыть о себе, не забывая о работе. Забыть об уже проходящей старости. Вишни доцветают. Они и розовые и голубые.
Я очень люблю тебя, мой мальчик. Твой прадед говорил, преподавая математику: «Главное — не старайтесь. Жизнь проста как трава, как хлеб, как взгляд. Как дыхание». Легкомыслие и дар давали мне дыхание, но не сделал десятой доли того, что должен был сделать. Я не старался, не обманывал себя, смотрел своими глазами. Верил в простоту жизни и сделал, как вижу, как увидят, больше многих, но мало.
Береги себя, мой мальчик. Хороший мой Никита, не бойся жизни. Не думай, что мир ошибается. Берегись злобы. Надо видеть восход солнца и есть хлеб, и любить воду, и любить того, кого любишь. Я не встретился в жизни с богом, хотя верил в него мальчиком. Может быть он и меня не забывал. Спасая от злобы, от равнодушия. Не бойся жизни, Никиточка. Не стремись к какой-нибудь святости. Живи как сердце, живи как живет трава и невыдуманные цветы. Поцелуй от меня ту девушку, которую полюбишь. Береги её и себя для жизни. Для радости. Смена дня и ночи и дыхание уже радость. Пишу тебе старик. И не верю и сейчас в старость. Жизнь еще впереди. За поворотом. Она продолжается. Еще говоришь сам с собой и заглядываешь за угол. Поцелуй бабушку, маму, Колю.
Я тебе часто пишу про деревья. Еще я люблю, как и ты, собак. Они сейчас прячутся от солнца под скамейки и обнюхивают носы друг друга. Будь счастлив, милый. Мне плохо, умение лет утешает.
Твой дед Виктор Шкловский.

(no subject)



Встав с постели, пройти по засыпающей столице; каждой встречной блондинке говорить "спасибо" и стараться при этом удержать слезы; на поворотах икать и думать о ничтожном:
о запахе рыбных консервов, о тщеславии Карла IX, о вирусном гриппе, о невмешательстве и т.д. Одним словом; казаться на людях человеком корректным и при грудных младенцах не сморкаться.
Придя домой, позволить себе до полуночи умственный отдых и скромный обед: 500 г пива и 450 г жареных макарон (по пятницам - 150 г водки, 500 г пива и, добавочно к макаронам, рыбный деликатес). Закончив обед, пожалеть кого-нибудь и внимательно на что-нибудь посмотреть.